Она рассыпала и снова складывала пазл, и с каждым разом он все быстрее прояснялся, все четче и ярче становился – виноваты все! На Эдике ничего не закончилось. Методичное уничтожение продолжается. И в этой страшной схеме замешаны даже самые близкие люди – Нина Павловна, Леонтьев, Катя и … Сережка (доступ к его компьютеру тоже возможен). Все стало совершенно ясно. 

Струна натянулась особенно остро, мучительно, больно. И оборвалась. 

Лика попыталась заплакать.  Потом хотя бы просто вспомнить,  когда это делала в последний раз. На похоронах Эдика? Нет, там никто не плакал. Когда уходил Лука? Боже, сколько же лет назад это было! Семь? Десять? Пятнадцать лет назад! И за это время  – ни слезинки! Но такого не может быть! Она же когда-то все-таки плакала, хотя бы на приеме у дантиста? Нет!  

Она вышла из ресторана на  мокрую, слякотную, еще нечищеную дворниками улицу, втянула голову в плечи, подняла воротник, поискала глазами машину, плохо помня,  где парковалась, и первое на что наткнулся взгляд - был бесформенный, потертый,  старый пакет. Он лежал на капоте её автомобиля. Машинально Лика двинулась вперед, не в силах оторвать взгляда, не в силах бежать. Остановилась, не в силах думать. Закричала (по крайней мере, ей так казалось, что она громко, что есть сил,  кричит). Не услышала собственного голоса, но зато увидела как медленно, будто в криминальном сериале, машина взлетает на воздух, полыхая, переворачиваясь, превращаясь в груду обгоревшего металла. 

-  Ну что же ты, скотина делаешь? Я за тобой весь город  оббежать должен! 

Очнулась от далекого, потустороннего  голоса. Мужчина тащил на поводке большого пуделя. Тот упирался, поскуливая. Хозяин отчитывал его, как человека. Проходя мимо машины,  взял оставленный там пакет с продуктами и направился к ближайшему дому. 

Лика осела на снег.

За окном автомобиля – пурга. Колючий снег выстреливает залпом: слева, справа, в лобовое. Из приемника – какофония непонятных звуков. Лика сжимается, цепляясь за руль.

Она не помнила,  как тем утром очутилась в офисе. От ужаса, боли и страха начала действовать. Четко,  методично, безжалостно. Убирала, увольняла, сравнивала с землей. 

        Зам  Алексей Федорович (человек с растерянным выражением лица, но жесткими глазами) позвонил и спросил:

- Гликерия Николаевна, вы можете хотя бы назвать причину моего увольнения? 

- Да. Ваше влияние на дела фирмы стали слишком сильными и определенными. 

Юристу она позвонила сама и в ультимативной форме объявила: 

- Либо вы пишите заявление об уходе по собственному желанию, либо я достаю из сейфа папку  с вашим досье, где есть очень серьезные документы, вас компрометирующие,  и передаю их нужным людям. 

Это был блеф чистой воды, никакой папки не существовало и в помине, но она знала, что юрист испугается. И оказалась права. 

Остальные уходили без вопросов. Через закрытые двери кабинета, она будто слышала шум, волну голосов, которые пронеслись по офису после столь резких и неожиданных решений, но никто не осмелился спрашивать, просить, протестовать. 

Только Валерий вошел без стука, остановился на пороге кабинета  и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Она не выдержала взгляд, хотя нутром, той самой практически утерянной, едва теплящейся интуицией, абсолютным слухом  понимала - Леонтьев не опасен. Он – лишь звено в той цепочке, которую она обнаружила. Нет, это не цепочка, это металлическая цепь, которая все туже стягивается у нее на горле. Но она сможет ее разорвать! Она еще сильна! И поэтому – никаких эмоций. Он тоже задействован в этой страшной игре против нее, а это значит – необходимо убрать и его.    

- Вы свободны, Валерий. Прощайте! 

Машина едва ползла. «Пробки» глухие и безжизненные. Те самые, которые оцениваются в десять баллов с комментарием «лучше ехать на метро». А собственно, это не имеет никакого значения, потому что Лика не понимает куда ехать, зачем, к кому?

        «Музыка! Меня спасет музыка! Мне необходимо услышать красивую музыку!»

Каблуки в фойе зазвучали оглушительно. Звук был рельефным, вибрирующим. «Почему так громко? Такое искажение во мне или я так хочу слышать?» А может быть,  она просто забыла, что ротонда Концертного зала Консерватории устроена особенно?  «Что есть  музыка? Одно из средств, являющих миру красоту? Или привычный пейзаж, как силиконовые обои офиса? Фон, на котором происходит драма жизни? Неизбежная борьба потому, что свобода одного заканчивается там, где начинается носок от ботинка другого. Ты наступаешь невольно, а люди не умеют разговаривать, ОНИ НЕ СЛЫШАТ ДРУГ ДРУГА. И начинается драка, война, уничтожение…» 

- Что сегодня? – касса была закрыта и она забарабанила пальцами по стеклянной двери. Билетерша раскрыла их, приложив палец  к губам – тихо, не спугните, все уже началось. Лика полезла в сумочку за деньгами, а женщина в ужасе отшатнулась от нее. 

 

На высокой сцене консерватории стоял белый рояль и юноша, почти мальчик играл Вивальди. Напротив - необычная ударная установка, со множеством трубок, ксилофонов и перкуссии - виброфон. Невысокая женщина, с копной пышных светлых волос, в шелковом балахоне и…босиком двигалась между барабанами, виртуозно владея двумя палочками.  Невероятный концерт - на сцене играли слепой музыкант и глухая барабанщица (босиком, чтобы чувствовать вибрацию). Она смотрела на него, а он ее не видел! Он играл для нее, а она его не слышала! Но в музыке была и слепая ненависть,  и обжигающая ярость,  и одновременно с этим  нежное благоговение и пламенная, очищающая страсть.*