День пятый, часть первая
- Добрый вечер! - Скорее, «ночи»!
- Простите, доброй ночи! Это Кузнецова Гликерия Николаевна?
- Да, я вас слушаю. Что вам нужно?
- Прости за столь поздний звонок, но наш клиент просил все сделать именно сегодня ночью. Вы не могли бы приехать к нам?
- Что сделать? Какой клиент?
- Эдуард Ройзберг. Вам что-нибудь говорит это имя?
Почему во всех больницах, без исключения всех, такие бесконечные, нескончаемые коридоры? Невыносимо. Через несколько минут начинаешь машинально, от непонятного чувства дискомфорта переходящего в страх, ускорять шаг и, в итоге, переходишь на бег. К чему? Боишься не успеть? Или тебя кто-то преследует? Почему во всех больницах, даже очень дорогих неистребим запах лекарств, болезни и того трагического, что так близко к развязке?
Лика, наконец, дошла до нужной палаты и остановилась перед дверью, чтобы перевести дыхание. Сердце выпрыгивало из груди. Струна ныла, как нашкодившая кошка.
- Ну, привет! Вот сегодня ты выглядишь гораздо лучше. Все-таки ты и больничная койка – вещи несовместимые, - врала Лика, улыбаясь широко и старательно.
В подушках шевельнулось то, что когда-то было Эдиком. Он полусидел, даже не похудевший, а как-то вытаявший, превратившийся в абсолютного старика с сиплым дыханием и мучнистыми, потухшими глазами.
- Не надо лишнего…Все в одной цепочке...Законный финал…
- Эд, все будет хорошо! – понимая собственную фальшь, все-таки произнесла она.
Зависла пауза. Лика с испугом посмотрела на Эда и осторожно начала:
-… Ты прости, что я тебя загрузила еще и своими проблемами.
Тот попытался приподняться:
- Перестань извиняться. Ты мне не чужая. Я все посмотрел, - и он неловко повернулся, пытаясь взять папку, лежащую на тумбочке. Слабая рука дрогнула - по палате рассыпались листы. Пока Лика их собирала, Эд заговорил. Глухо, хрипло, устало.
- Ты боишься. Тебе кажется, что кто-то уводит с фирмы деньги. Но ты должна смотреть в корень, - фразы были минимально короткими. Видимо так меньше тратилось сил.
- …Начнем с предпосылок. Что с компанией происходит? Скупка акций? Нет. Срыв контрактов? Тоже нет. Иски в арбитражные суды? Ни одного за последние три года. Увеличение внеплановых проверок? Отнюдь, все идет как раз очень даже по плану. Аудит – лучший. Утечка информации? Возможно, но в пределах, не наносящих ущерб делу. «Крот»? Эта проблема решается одним резким движением: заменой всех менеджеров старшего звена. Но не думаю, что сейчас это стоит делать… В общем и целом, «все хорошо, прекрасная маркиза, и хороши у нас дела», - грустно и тихо закончил он.
Удивительно, но она не поверила ему. Впервые за все время их общения. Она не могла себе это объяснять, а просто призналась:
- Эдик, мне страшно, мне почему-то безумно страшно. Так как не было страшно никогда.
Он был единственным человеком в ее жизни, кому она могла сказать эти слова.
- Бедная моя девочка, тебе будет тяжело без меня…
- Приносим свои извинения, что вызвали вас в столь поздний час, но такова была воля покойного. Буквально еще считанные минуты ожидания (многие едут из-за города) и мы начнем оглашение завещания… А пока я предлагаю почтить память ушедшего вставанием! Сегодня сорок дней, как не стало Эдуарда Ройзберга.
Все неловко встали. Из присутствующих Лика знала не многих. Сестра с племянником, запомнившаяся с похорон. Институтский друг, которого видела еще во времена Луки (общая компания). Да, пожалуй, и все.
Наконец, началось зачитывание бумаги. Её очень торжественно достали из сейфа, демонстрируя, как шарик в лотерее. Наверное, это и была лотерея – кому достанется ценный приз? Какова сумма выигрыша у счастливчиков приближенных к Эдику?
Сначала Лика старательно вслушивалась в слова завещания, очень длинного и подробного. У Эдика оказалось много родственников. И всем он что-то отписывал, передавал, перечислял. Иногда до занудства мелочно расписывая, что нужно делать, например, с коллекцией марок, которые (и это было открытием для Лики) он собирал всю жизнь.
Реагировали присутствовавшие по-разному. Точнее пытались не реагировать никак, но сдержаться могли не все. Несколько человек после зачитанного текст, касающегося их, демонстративно вставали и уходили.
Еще одним удивительным фактом стало осознание того, что Эдик богат. То есть бедным она не считала его никогда, но такого количества недвижимости, машин, а главное, нескольких фирм, Лика совершенно не предполагала. Вот ведь как получается: такой знакомый, понятный и близкий человек оставил так много тайн.
А еще Лика никак не могла понять, зачем позвали сюда её? Никакого куша, подарка она не ждала. Более того, была уверена в том, что с богатств Ройзберга ей ничего не перепадет. Почему? Она не могла объяснить этого, но так подсказывала интуиция.
Завещание было практически прочитано до конца, когда адвокат поднял глаза на неё:
- Г-г-ликерия, - он запнулся на редком имени…, - Николаевна вам покойный проси передать вот это письмо.
- Письмо?
Лика осторожно взяла пухлый конверт, покрутила в пальцах, неровно оторвала край, извлекла несколько листов, исписанных ровным, практически каллиграфическим почерком (раньше, натыкалась на его редкие записки, она всегда приходила от этого в восторг). Она оглядела комнату, в которой остались лишь адвокат и несколько человек с уточнениями по поводу сроков оформления бумаг и отошла к окну. Стала читать. Сначала бегло. Потом возвращаясь назад едва ли не на каждой строчке. В итоге, разбирая практически каждое слово по слогам. И с каждой строчкой металлическое тавро от дула пистолета на шее жгло все сильнее.
- Вам плохо?
Она оторвалась от письма и увидела перед собой расплывающееся лицо адвоката. - Что?
- Может быть, воды? – тот был не на шутку испуган и растерян. Из всего, что только что происходило в комнате, из всех родственников, на завещание эта женщина реагировала сильнее всех. Это была даже не реакция, а какой-то внутренний обвал, который невозможно было скрыть. А ведь это просто письмо.
- Я могу вам чем-то помочь? Может быть нужна консультация? Мы готовы оказать ее совершенно бесплатно – Ройзеберг был нашим давним и очень важным клиентом!
- Нет, спасибо… Уже ничего не нужно... Проводите меня до машины, - прошептала Лика, сжимая в дрожащих руках листы. Письмо, где Эдик подробно и досконально, очень системно и детально описывал, как он уводил деньги с ее фирмы. По сути, обкрадывал. На протяжении всех этих лет!
Наверное, правильнее было вызвать такси или водителя с фирмы, но одна в своей машине чувствовала себя лучше. Это как персональная маленькая крепость, защищающая не только твою физику, но, прежде всего, психику. Созданная тобой же аура, которая не примет чужого вмешательства, поможет собраться, сосредоточится, успокоиться, в конце концов.
Она еще несколько раз перечитала письмо. Затем завела машину и куда-то поехала. Именно куда-то. Улица, свет, неон фонарей. Когда-то и где-то совсем близко и резко заскрипели тормоза. Остановилась и она. Попыталась осознать происходящее. Или, точнее, постаралась вычленить себя из этой нереальной реальности. Попробовала выделить некое чувство. Какое-нибудь хотя бы одно желание. Получалось что сейчас в этот глухой ночной час она больше всего на свете…нет, не так, «не больше» и «не всего»! а просто она хочет…есть. Даже не есть, а жрать!
Перед глазами сияла вывеска казино. Значит, там есть ресторан. Она прошла столбообразных охранников, которые практически отдали ей честь (в посетительнице были видны деньги и отчаяние, а, следовательно, пропустить ее нужно немедленно) и даже купила несколько фишек, машинально поставив их на сукно, но не стала дожидаться исхода игры.
Темные бархатные шторы на окнах, мягкие ковры на полу, полумрак и абсолютная тишина. Она долго выбирала место, чтобы сесть по-особенному: спина закрыта, к стене, перед лицом – никого, но при этом не терять контроль за залом. Быстро проглядела меню и заказала все то, что не позволяла себя уже многие годы.
…итак, мне стало все понятно. Я все поняла. К сожалению, разучившись выражать чувства. Я винтик механизма. Винтик, от которого зависит работа не всего агрегата, но только часть его. Исправно работающая. Пока я есть, пока меня не уничтожили.
…я поймала ваш взгляд. Да, в моем бокале водка. Как пошло: водка в бокале. Я не похожа на опустившуюся женщину? Конечно, нет. Есть деньги, есть дело, есть все. Утро начинается с массажистки, потом парикмахер, маникюр и так далее по гламурному списку. Я не опустившаяся, я опустошенная. Телесный чехол, который пуст внутри…
…моя история – это смесь мрачной трагедии с «мыльной оперой». Всегда ходить с ровной спиной. Всегда думать о расправленных плечах и прямой шее, о гордо вздернутом подбородке. Положение головы - культ. Потому что на голове - корона. Мой парфюм должен благоухать ценой. Мое всегда прекрасное настроение - отражение моей успешности и стабильности. За моими волосами ухаживает человек с именем. Моего тела касается человек с положением. Сумочка - эксклюзив ручной работы, макияж – безупречен, зубы – идеальны…
…обратной дороги нет. Есть только пропасть, крутой скалистый обрыв - вниз. Резко. Но я туда не хочу. Поэтому я иду. Нет, не так. Я - шествую. Вперед и вверх. Даже когда я карабкаюсь, ломая ногти и зубы, сдирая кожу с локтей и колен - все равно видимым остается лишь победительное шествие королевы...
…многие убеждены, что независимость - это возможность делать что, когда и как взбредет в голову. Жестокое заблуждение! Чем выше статус - тем больше условностей (просто они - принципиально иного качества). Чем больше зависти ты вызываешь - тем больше недругов, готовых воткнуть тонкую спицу в плеть позвонков…
- Эдик, как ты мог?! – отчаянно выкрикнула она.
Он отложил вилку и нож, которым разделывал большой, жирный стейк, жадно глотнул что-то из стакана и, не глядя в ее сторону, ответил:
- Я всегда любил тебя, но шансов быть любимым у меня не было.
- Но зачем? Зачем ты это делал? Ты мог бы быть соучредителем, финансовым директор. Да ты, в конце концов, мог быть хозяином фирмы!
Эд не улыбнулся, а скривил подобие улыбки.
- Не иметь шансов, изначально знать, что все бессмысленно – это тяжело… Но я стоял над тобой и я тебе был нужен. А так, таким образом я мог всегда быть рядом. Удерживать тебя. Контролировать. В какой-то мере пользоваться тобой. Да, если хочешь – иметь тебя! Суррогат, заменитель любви…но я уже давно привык к заменителям, - он усмехнулся и с наслаждением снова принялся за еду.
- И как ты представляешь после всего этого мою жизнь?
Он отложил вилку, закурил, задумался, размышляя, надолго. И, наконец, ответил.
- Идея становится слишком навязчивой, а это прямой путь к паранойе. Лика, как это не страшно, но ты – сходишь с ума…
- Нет, Эд, нет!
