День четвертый, часть вторая
- Что? – вдруг громко произнесла она, - Что вы говорите? Я не понимаю!
Слова прозвучали так резко, что все вздрогнули. Самым неожиданным был сам окрик - Гликерия Николаевна никогда не прерывала совещания. Она никогда не произносила «Что?» Такой вопрос был исключен из ее лексикона. Все, молча, смотрели на неё. Лика провела, стерла с шеи обжигающее ощущение прижатой стали и раздраженно попросила:
- Начните еще раз.
Начали снова. Она попыталась сосредоточиться, чтобы не попасть в ловушку собственной глухоты.
Капканов множество, они разнообразны, они расставлены на каждом шагу. И первая, конечно, ловушка времени: постановка недостижимой цели, постановка неправильной цели, неправильная постановка правильной цели, не постановка никакой цели. Постоянный цейтнот – как норма жизни. Своего рода статус. Нехватка времени – как жажда жизни. Трудоголизм – как способ быть в себе уверенной. Нужна, необходима, незаурядная личность, без меня бы тут ничего… И при этом ущербность во всем остальном. Синдром выходных и праздников, которые нечем заполнить. Может быть, уничтожение времени в себе и вокруг делается для того, чтобы не чувствовать этой ущербности? Время это место, где может состояться наша жизнь. Или не состояться. Какое торопливое, болтливое и кровавое время…
Но как не пыталась Лика собраться, вслушаться, всмотреться она не понимала ничего.
Положение спасло (хотя всем показалась, что еще более усугубило) совершенно невероятное событие: в кабинет вбежала секретарша и, прикрывая дверь спиной, в сильном волнении пролепетала:
- Валерий, вы, не мог ли бы…там какой-то странный человек…он говорит…
Леонтьев тут же встал и вышел.
Все в ожидании продолжали молчать. Почти тут же у Лики зазвонил мобильный. Она закрыла глаза и некоторое время напряженно думала, пытаясь понять (равно «услышать», ведь есть интуиция, ее безупречный «абсолютный слух»), с какой же стороны сейчас будет нанесен удар. Наконец, ответила…и через мгновение совершенно истерично захохотала. Ну, конечно, вот оно и произошло! То, что она ждала столько лет, случилось именно сегодня. До кучи. До какой же поганой и мерзкой кучи!
- Я всё поняла, - прервала она торопливую речь начальника службы охраны, - Я знаю этого человека. Проводите его в переговорную, угостите чаем, кофе, коньяком, виски, что захочет. Я закончу совещание и приду.
Она подняла горящие острым, отчаянным огнем глаза и негромко (слабослышащие люди всегда кричат) сказала:
- Я вынуждена закончить. Предстоит важная встреча. Подготовьте мне документы…
И перечислив с десяток пунктов, неторопливо, задержавшись у зеркала, вышла из кабинета. Никто ничего не понял, но никогда Гликерия Николаевна не вела себя так странно.
Итак, ты ждала этого момента. Долго ждала. Ты хотела мига торжества и победы. Сейчас ты его получишь. Нет, ты его не простишь. Никогда. Ты им воспользуешься, потому что все эти годы ты знала одно: появись Он в ее жизни снова, и она будет с ним, она растает, расплавится, превратится в жалкую, раздавленную лягушку. Поэтому единственный способ выжить – брать и пользоваться. Ты это сейчас можешь, ты в силе, ты при деньгах.
Она медленно повернула ручку и вошла в переговорную – пустоватую, холодную комнату с официальной мебелью, выписанной по каталогу. За столом, пытаясь вальяжно развалиться на прямом, не гибком стуле действительно сидел Он. Дымилась чашка кофе и стояла рюмка с коньяком. На две трети пустая.
- Здравствуй…как там…тебя сейчас зовут?
- Ханс Вальтер Мюллер, - отрекомендовался Лука, комично приподнимаясь, - Здравствуй, малыш!
- Слишком сложно. Для меня ты останешься Лукой.
- Может, ты поцелуешь меня?
- Нет.
- Почему? – он сделал все, что бы вопрос выглядел искренним.
- Не хочу.
Потребовалось много времени, чтобы найти в нем что-то прежнее. Да, постарел, но не сильно, слегка обвисли щеки. Не растолстел, а просто увеличился в размере пиджак. Но что-то в Луке появилось поношенное (в нем самом, а не в пиджаке, конечно), секонд-хендовское. И костюм вроде недешевый, и стрижка аккуратная, и ботинки начищенные…усы только совсем не к месту, но ведь бюргер, немец все-таки.
- Как наш сын?
По лицу Лики пробежала судорога, дыханье перехватило, но она смогла справиться:
- …Мой сын - нормально. Твой – не знаю.
- Зачем ты так!? - Лука, пытался управлять разговором, продолжил иронично, - Какие у нас на фирме серьезные охранники, - акцент на «у нас», - Этот твой терминатор чуть не сломал мне руку, - усиление на «твой», - Ты с ним спишь?
- Да, - совершенно спокойно ответила она, - Так что тебе нужно?
И тут Лука (он же Ханс Вальтер…как его там) заговорил. Темпераментно, увлекаясь собственной речью. О любви, отеческом долге, тоске по Родине, «о все-таки нашем сыне и нашем деле». На что он рассчитывал?
Она пыталась найти внутри себя чувства. Хоть какие-то. Не важно: злость, раздражение, боль, сожаление. Хоть что-то она должна испытывать к этому человеку. Но не было равным счетом ничего. Звучала только тупая мелодия, как если бы шутники под колки пианино подсунули газету - сухой, чавкающий звук.
- Ты сильно изменилась, - вдруг прервал себя Ханс-Лука, - Похорошела!
- Нет, просто поумнела. Ты можешь сформулировать конкретно – что тебе нужно? У меня мало времени.
- Ты знаешь, пусть это прозвучит банально, но…денег!
Возникла пауза. После которой Лика захохотала. Уже не истерично, а искренне, до слез, так, как не смеялась очень давно. А, отсмеявшись, коротким повелительным движением кисти, чуть вытянув впереди себя руку, она указала на дверь и с удивительным выражением высокомерного презрения, хотя внутри было больше брезгливости, сквозь стиснутые зубы произнесла:
- Пошел вон!
- Что? – не понял Лука.
Тебе стало легче? Нет. Совсем нет. Потому что он тебе совершенно безразличен. И что было устраивать эту высокую сцену?
Она вернулась в кабинет, где на столе уже лежали папки с документами, отодвинула их в сторону и набрала привычный номер:
- Нина Павловна, ну как, оклемался? Пусть будет готов к шести. Я за ним заеду.
Туманно-туманно, издалека-издалека Сергей услышал мелодию звонка. Что-то она напоминала. Очень знакомое. Он пополз на звук, долго шарил в темноте по дивану, на котором кто-то спал, по полу, чей-то одежде и обуви, сваленной рядом бесформенной кучей. Наконец, нащупал. Ткнул первую попавшую кнопку и стал слушать. Трубка немного помолчала и не громко, но решительно произнесла: «Сережа, ответь! Сережа!»
- Это кто? – медленно спросил тот.
- Кто? Я тебе сейчас дам - «кто»?! Быстро соображай – адрес, где ты находишься!
- Сейчас. Соображу. А это все-таки кто? – начиная смутно подозревать, попытался уточнить он.
- Кто-кто!? Мама твоя, родная! Серега, где ты??? Я сейчас за тобой приеду!
- Ой, вай мэ, - застонал Серега, трезвея, - Мама, я это, не…Мы у Скелета, у Юрка, который... но я это…сам скоро приду…- мальчик совсем перепугался, выключил телефон и спрятал его подальше в одежду, на ней же и засыпая.
- Нина Павловна, «Скелет» - это у нас кто?
Лика обессилено опустилась на стул.
- В смысле? – от испуга и волнения у Нины Павловны дрожали даже очки на переносице. Рядом нерушимой скалой стоял Леонтьев, готовый действовать, идти по следу, хватать, спасать.
- Ответил он, ответил! Никто его не украл, слава Богу. Пьяный совершенно. Бормочет, что у какого-то «Скелета». Толи Жорика, толи Юрика?
- А-а, в этом смысле, - очки перестали дрожать, Нина Павловна сосредоточилась, прижала пальцы к вискам. Собралась и выговорила телеграфным текстом информацию:
- Юрий Зубов. 10А. Вместе ходят на секцию. Мальчик из вполне благополучной семьи. Но родители часто ездят в командировки. Телефон? – секунда размышления и Нина Павловна выдала следующую порцию, - …можно узнать у Леночки Дубравиной. Это их компания. Позднова-то, но ничего, перебьются!
Нина Павловна извлекла откуда-то свою записную книжку, быстро перелистала, и, не спрашивая разрешения, стала звонить.
- Добрый вечер! Прошу любезнейше меня простить, но мне нужна Лена! Это очень срочно! Да, важно! Неужели вы думаете, что я стала бы звонить по пустякам! – в голосе домоправительницы появились металлические нотки…тут же перелившиеся в полный елей, - Леночка, дорогая, вы не подскажите телефон «Скелета», в смысле Юры Зубова…
- Лучше не телефон, а адрес, - шепотом подсказал Леонтьев.
А потом здоровый, плечистый мужик («Терминатор за мной пришел!») поднял его, поставил на ноги, нахлобучил шапку и вытолкал за дверь. Они ехали в машине и на переднем сиденье сидела совсем реальная Глюк. Он видел часть ее рукава в норковой шубе. Шерсть норки стояла дыбом. Рукав был очень злой и грозный. Только бы Глюк не обернулась. Потом терминатор, держа его за плечо стальной дланью, провел мимо консьержки и поставил к пластиковой стенке. Пол качнулся, в желудке стало муторно - лифт плавно поднимался вверх. Чтобы не встретиться с Ликой взглядом, он закрыл глаза. Так, зажмуренного, его довели до кровати. Издевательски (вспомнил, это не терминатор, это Глюкин, то есть мамин охранник) спросил:
- Сам разденешься?
- Сам, - отмахнулся Сергей и упал лицом в подушку.
А утром лучше было не просыпаться. Как-нибудь бы проскочить это утро и сразу перейти в вечер, а точнее даже в следующий день. Или даже будущий месяц, когда каникулы и он уедет на сборы. Как бы обойти, обогнуть это поганое утро, когда тошно всему телу?
Но как долго не ворочайся под одеялом, выползать придется. Во-первых, потому что нестерпимо хочется пить. Во-вторых, и этого достаточно. Сергей сполз с кровати, завернулся в простыню и побрел на кухню, где что-то готовила особенно язвительная в такое утро Нина Павловна. Хотя она не смотрела в его сторону, очень выразительной у неё была спина.
- Доброе утро, - пробормотал Сергей, нашарив в холодильнике пакет с соком.
- Доброе! - действительно иронично ответила Нина Павловна и продолжила совершенно неожиданно, -Вы можете не ходить сегодня в школу.
- !?
- Гликерия Николаевна просила вас к шести быть в форме. Прийти в себя, собраться, надеть костюм, галстук или что вам больше нравится для праздничного ужина.
- Какого? – испугался Сергей.
