День третий, часть вторая
…очнулась от толчка - рука, лежащая на краю джакузи, вдруг соскользнула в воду. Нина Павловна осторожно заглянула в ванную:
- С вами все в порядке? Массажистка вас ждет.
Лика прочитала это по губам и резко ответила:
- Закройте дверь! Я сейчас выйду!
Видимо, сказала это очень не правильно, непривычно громко, не сказала - выкрикнула. Нина Павловна не столь испугалась, cкорее сильно удивилась. Так, что это удивление невозможно было скрыть.
Под руками массажистки она снова задремала. А еще через час мир звуков стал понемногу возвращаться. Кофе в турке закипало. Еле слышно. Омлет жарился. Шипел лениво и нехотя. Холодильник открылся с мягким причмокиванием. Сережка рассказывал о чем-то своем. Невнятно, сумбурно, жуя бутерброд. Она не разобрала, о чем он говорит, но хотя бы слышала его бубнешь.
После завтрака набралась смелости и позвонила. Сонный голос Кати был глухим, еле слышным, лишенным интонаций, но Лика поняла:
- Ты вернулась? Вечером увидимся?
- Не обещаю, но постараюсь, - как можно спокойнее ответила Лика. Она снова слышала. Не четко, не совсем ясно различая тона, но все-таки слышала.
Следующий звонок – тот, на который нельзя было не отвечать. Глубокий мужской баритон (удача! мужские голоса легче слушаются и распознаются), с едва уловим акцентом, без предисловий сообщил: «Мы сегодня в два играем в теннис. Приезжай и ты. Надо».
Тонкорукий стилист с внешностью юноши, крашеный прядями, колдовал с ножницами. Действия были плавные, неспешные, но уверенные. Иногда он отходил на расстояние как скульптор, присматриваясь к своему творению со стороны.
На столике засветился и завибрировал телефон.
- Гликерия Николаевна, я хотела вам напомнить…точнее, настоятельно рекомендовать… простите, что я это делаю, - Нина Павловна подбирала слова.
Волнение гувернантки не входило в привычный, заведенный уклад жизни и это было совершенно ни к чему сегодня, в продолжение не самого лучшего дня. Лика напряглась:
- Я вас внимательно слушаю.
- Гликерия, я вас прошу …У Сергея сегодня соревнования. Съездите, поболейте за него!
- Это все, что вы хотели мне сообщить? – парикмахер застыл, выжидая, когда клиентка закончит разговор, но Лика махнула рукой – продолжайте, у меня мало времени.
- Да. Это все. Но разве этого мало?
Лика, не прощаясь, закрыла трубку. Несомненно Нина Павловна права… Но что делать? Минимум час здесь (надо прокрасить мелькавшее все чаще серебро в волосах). Потом Абаев (теннис, с человеком, на звонки которого опасно не отвечать). Дальше офис, совещание (может, проведет Алексей Федорович? нет, он же в Питере)…Отменить? Не ездить сегодня туда вообще? Нельзя. Ситуация выходит из-под контроля. Она перестает понимать. Но что делать?... Думай, думай, пока над тобой колдует стилист, с белыми прядями и нежными, холеными руками. Он дорого стоит, а ее прическа должна казаться всем как некий небрежный перелив волос. Просто так, сами собой у нее ровно и гладко спадают темные пряди, в которых нет ни единого седого волоса. Всем так должно казаться… Но кто? Кто же?
Большой зал спортивной арены был на редкость душным. Пахло потом и тальком. С верхней трибуны Сережкина победа над не слишком крупным и грозным соперником (такой же пацан, увертливости не хватило, на этом и проиграл) выглядела совсем не эффектно. Но надо было дождаться сына из раздевалки, поздравить, обнять. Может быть куда-нибудь сходить. А не пригласить ли собственного ребенка в ресторан и посмотреть, как он умеет пользоваться ножом и вилкой? И поговорить. Спросить. Рассказать. Надо было, но перевесили другие дела.
На проходной ее машину пропустили сразу, без формальностей. Казалось, наблюдали с какой-то вышки и давно ждали. Она проехала через лабиринт ангаров, производственных помещений, машинально отметив во дворе фуры своей компании. Они неторопливо загружались у движущегося конвейера. Всюду, на стенах, ленте конвейера, коробках с товарами виднелся знак: на темно-бордовом, мясного отлива фоне буква «А». Абаев был ее самым крупным партнером – почти две трети заказов шли через него. Абаев был первым нужным человеком, с которым познакомил ее Эдик. Абаев – это ее «крыша».
Теннисный мячик издавал приятный свистящий звук. Играли вчетвером, пара на пару. Рядом с Ликой стоял замминистра столичного правительства, чиновник не самого высшего, но иногда влияющего на принятия решений ранга. Встречались не в первый раз и замминистра, слегка ей симпатизировавший, принимал большинство ударов – Лика в теннисе была явной любительницей. Партнер подтянут, следит за своим телом и внешностью. Через него проходят документы, ему заносят деньги - работа нервная, надо думать о здоровье.
Противоположная пара состояла из известного скандальными разоблачениями журналиста Вареновского и самого Абаева. Оба грузные, тяжелые, потные, но держат всю игру. Тон задавал Абаев и тон был злой. Плевать ему, что сейчас правильнее кататься на горных лыжах и швырять противника на татами. Плевать ему на политическую моду. Плевать на конкурентов и врагов. Плевать ему на все и на всех.
Резкий, короткий взмах и мяч выстреливает в противника. Траектория – острая, закрученная, атакующая. Замминистра бросился на перехват, но такие мечи не берутся. У Лики был шанс отскочить в сторону, но она почему-то беспомощно отвернулась и подставила спину. Мячик больно ударил в левую лопатку.
Абаев отшвырнул ракетку, не смотря на свой вес, легко перепрыгнул через сетку и подошел к Лике.
- Больно? Прости!
- Ничего. Я сегодня не в самой лучшей форме.
- Бурная ночь?
- Да. Чересчур.
Она прошла в сауну, которая находилась тут же, рядом с кортом. Перед баней небольшой бассейн и комната для гостей. Чуть дальше, по коридору в зале с тяжелыми драпированными узорчатыми тканями стенами (ни одного окна) и старинными канделябрами (Абаев любит и разбирается в антиквариате) официанты уже накрывают стол. Медленно разделась, аккуратно сложив одежду на светлый кожаный диван, зашла в сухую, раскаленную баню, легла на заранее приготовленную простыню и закрыла глаза. Еще бы немного, и заснула в расслабляющем тепле. Но через несколько минут бесшумно открылась дверь - появился Абаев.
- Кузнецова, у меня проблемы, - не громко сказал он, садясь к ней спиной. Нижняя часть тела была замотана полотенцем, а Лика даже не шевельнула рукой, чтобы накрыть себя. В их взаимоотношениях не было мужского и женского начала. Они не представляли друг для друга никакого сексуального интереса. Они были только партнерами. У которых одинаковые проблемы.
Она не расслышала, что сказал Абаев, но интуитивно догадалась.
- Давай чуть позже, - как можно четче произнесла Лика и прикоснулась пальцами к его начавшемуся покрываться капельками пота телу. Абаев вздрогнул, обернулся, но она приложила палец к губам и сделала неопределенный жест – нас никто не слышит? Абаев понимающе кивнул и тут же вышел. Это была, конечно, глупость, вряд ли в сауне предприятия, где Абаев – абсолютный царь и бог, за ним могут установить наблюдение. Но она не могла разговаривать, не видя губы человека. Она сегодня плохо слышала.
…Она продолжала заниматься, играть, правды ей не сказали. А еще папа нашел человека, к которому она ходила два раза в неделю, и он учил понимать человеческую речь по губам. Маме про эти уроки рассказывать не стали. А еще, зная о том, что глухие разговаривают громко, то есть почти всегда кричат, она заставляла себя говорить вкрадчиво, внятно, отчетливо, не повышая голоса. А еще, слабослышащие всегда переспрашивают, поэтому Лика убрала навсегда из своего лексикона слово «Что?». Главное, чтобы никто ничего не понял. Никаких спецшкол. Она – такая же, как все, просто у Лики особая манера «пропускать мимо ушей». Это стало стилем слегка избалованной неженки, которой недосуг вдаваться в подробности и внимательно вслушиваться.
Однажды, когда ей исполнилось четырнадцать и худой, угловатый подросток стал превращаться в невысокую, но очень изящно, ладно сложенную девушку, с темными густыми волосами, такими же ресницами и внимательными, сияющими глазами дымчатого цвета, она подслушала разговор родителей. Совершенно случайно и невольно. Не подслушала - увидела.
Они отдыхали на море. Ехали с экскурсии в горах. Лика сидела на переднем сиденье с каким-то «глубоко старым» юнцом лет семнадцати, который пересказывал ей «Мартина Идена», с упоением и восторгом (больше от себя, чем от произведения). Мама с папой деликатно оставили их наедине, устроившись на креслах в самом конце автобуса. Она оглянулась назад и залюбовалась молодыми, красивыми родителями. Папа заботливо обнимал маму за плечо, иногда целовал ее в висок, она нежно прижималась к нему. Родители улыбнулись ей в ответ, мама даже помахала рукой, но говорили они между собой о чем-то серьезном. Лика, положила подбородок на ручку сиденья (восторг превращал речь парня в совершеннейшую словесную бурду, книгу она не читала, с каждой минутой становилось все скучнее, а, следовательно, непонятней) и стала смотреть на родителей. Внимательно, как она умела это делать, как ее учили.
- Она не понимает, в каком мире живет.
- Конечно, не понимает.
- А если её однажды ткнут – «глухая», если какой-нибудь юноша обзовет её? – Папа машинально кивнул в сторону поклонника Джека Лондона, - Она же этого не переживет!
- Надо как-то объяснить ей. Что карьеры скрипачки не будет. Она в это не верит. Видишь, даже на море скрипку взяла. Господи, за что это нам?
- Хорошо хоть так. Ты же помнишь, какой диагноз тебе поставили на седьмом месяце. Не диагноз – приговор! Однозначно сказали – родишь урода.
- У меня еще тогда ноги отнялись. Ты меня по коридору нес на руках… Не нам «за что», а ей?
Лика отвернулась к окну. Рокот моря – плеск волн – голоса людей – шум двигателя автобуса – как-то это все должно быть слышным? Мир завернули в толстый слой ваты. А какими звуками, как звучит скрипка? Урод… глухота… тишина.
Вечером они пошли прогуляться по берегу моря. Лика старательно упаковала в футляр инструмент.
- Зачем он тебе?
- Я хочу вам играть! Вивальди! На закате солнца! Это будет мой самый лучший концерт!
Она выбрала большой камень в море, недалеко от берега, до которого можно было дойти пешком. Сбросила туфли, вытащила скрипку и, высоко подняв ее над головой, пошла по воде.
- Глашенька, осторожно, ты же промокнешь!
С трудом взобралась по шершавой, каменистой поверхности на самый верх, смахнула капли с лица и скрипки, приложила гладкую лакированную поверхность (нежную до боли) к плечу, взмахнула смычком и…
Тонкая фанера разлеталась кусками. Лика с размаха била скрипкой о камень. Папа бросился к ней, попытался отобрать остатки. Мама заплакала. А она, отшвырнув искореженный инструмент, прыгнула в море. Потом папа нес ее на руках, мокрую, дрожащую, а она все повторяла: «Я не урод… Я не инвалид… Я лучше…Нет…»
При получении паспорта изменение фамилии потеряло смысл. Скорее уж сменить имя: дома тебя зовут одним, друзья – другим, учителя вечно коверкают, молодые люди думают, что - ты иностранка, чужие вздрагивают от непривычного на слух. Хотя, не надо ничего менять. Ничего уже не изменишь.
