День первый часть третья
Нежно изумрудный костюм из тонкого английского трикотажа с глубоким разрезом на юбке - для официальных лиц, еще один не такой яркий, но зато более короткий - если придется встречаться с деловыми людьми, бриджи - для ресторана, ужина и гостиницы, манто – Питер холодный город. Пожалуй, достаточно. Лика щелкнула замочком на портпледе. На сегодняшний вечер и завтрашнее утро - черный свитер, белые обтягивающие брюки и черные, высокие сапоги с неизменной шпилькой. Баул-косметичка, со множеством ящичков, выдвигающихся полочек и зеркал - тот всегда в боевой готовности. Не забыть добавить жирный дневной крем – будет ветрено.
«Домоправительница» Нина Павловна поила Леонтьева кофе, что-то нежно и вкрадчиво воркуя. Определенно эта дама далеко «забальзаковского» возраста к нему не равнодушна. Наконец-то, Гликерии повезло с прислугой. Стоила Нина Павловна дорого, но в ней было главное достоинство человека из обслуживающего персонала – она держала дистанцию. Сама. Не напрашивалась в приятельницы, строго регламентировала разговоры, четко оговаривая ситуации и необходимые траты. «Вот список купленных вещей. Это сдача. Мне хотелось бы взять два выходных. Если меня не будет в пятницу и субботу, это не поломает ваши планы? – Нет. – Но я позвоню и напомню вам о…- Да. Спасибо. – Завтрак для Сергея и выглаженный костюм будут на привычном месте. – Ну, мы и сами еще что-то можем! – Все же. Я могла бы получить жалование за этот месяц? – Конечно. Спасибо, что напомнили. – Шторы из гостиной – в химчистке. – Да? А я и не обратила внимания, что их нет…»
Иногда Лике становилось обидно, что человек, живущий с ней в одном доме уже несколько лет настолько сух и равнодушен.
- Не уходи!
Она никогда не думала, что способна на такое унижение. Всклокоченная, в старом дачном халатике, который держался на одной пуговице, Лика стояла на коленях, обнимала его ноги, целовала брюки, цеплялась за рукава рубашки. Она понимала, что такой еще больше отдаляет его от себя, превращаясь в «одну из», навязчивых, рыдающих, назойливо докучных, а потому совсем раздражающих. Можно бороться с изменой, с ненавистью, даже с нелюбовью. Средства против раздражения не существует. Она понимала это, но ничего не могла поделать с собой.
- Глупыш! – он улыбался весело и жестоко, ярко-голубые глаза с буравчиками зрачков, - Почему ты решила, что я ухожу?! У меня дела, я должен на время уехать! А у тебя просто послеродовая депрессия. Иди к ребенку.
Он играючи поднял ее за плечи, подвел к дивану, прижал к груди, отчего она захлебнулась в волне нежности и тепла.
Это был один из тех вечеров, когда городу не хватает воздуха, когда он, жаркий, как парная, задыхается, истекая потом.
- А потом, я все придумал. Я дарю тебе фирму.
- Какую? Мне не нужны фирмы, мне нужен ты!
- Большую. Хорошую. Ты будешь заниматься своим делом.
- Лука, это бред. Я люблю тебя, я хочу быть с тобой…
- Ты и будешь со мной… Я сейчас только ненадолго уеду. А потом вернусь. Не плачь, малыш. Ты становишься некрасивой, когда плачешь! Все, уже совсем поздно, мне пора.
- Останься, ну, пожалуйста, останься, уже вечер, не уходи…
Сколько их было, удушающе жарких и пронзительно холодных, промозглых и гнилых, одиноких вечеров, когда он уходил. Почему-то всегда в темноте. Может, боялся предстоящей ночи на двоих, которая вновь остановит и оставит.
А не хватит иллюзий? Обманчивых проекций, в которых отражается совсем другой человек? Ты запуталась в них, представляя любимого мужчину из другого мира, с другой планеты. Настоящий Улукбек Саидов, голубоглазый блондин, перед которым ты стоишь на коленях, отличается от придуманной тобой реальности. Ты придумала свою правду и поверила в нее.
Никогда не было семьи в традиционном понимании родителей. Как же, бедные, они были поражены, когда однажды вечером, Глашенька, маленькая папина девочка, любимая дюймовочка, пришла в дом с мужчиной. Мама засуетилась с чаем, но есть не хотелось совершенно, поэтому Лика все быстро скомкала фразой:
- Чай будем пить утром. Лука поживет у нас… немного.
- Кто? – испуганно переспросила мама.
- У меня сложное имя - Улукбек, поэтому меня можно звать просто Лука, - сказал он, широко улыбаясь, и первым протянул остолбеневшему отцу руку.
- Лука не из Библии, он…- дальше Лика не закончила, потому что сама толком тогда не представляла, кто он такой. Она закрыла перед родителями дверь в свою комнату и осталось с ним наедине.
- Кажется, мы их напугали? – спросил Лука, обнимая за талию и целуя в шею.
- Ничего. Я уже совершеннолетняя.
- Боже, с какой глубокой старухой я связался.
- Или полюбил?
- Или.
И любви не было. Была страсть, упоение в постели, из которой можно было не вылезать сутками. Ее поначалу удивляло, что он никогда не задавал вопросов. Много говорил, рассказывал, объяснял, предлагал, но никогда не спрашивал, как прошел ее день, что она думает или знает, какой она была в детстве и до него. А потом поняла – она ему совершенно не интересна. Не интересна не как красивая женщина, с которой хорошо заниматься сексом (тут он изучил ее досконально, до самого донышка и последней детали понял где, как и что лучше всего). Его абсолютно не занимало, что у нее в душе, в голове, во всем том совсем не малом мире, который простирается и не ограничивается одной лишь телесной оболочкой.
Его абсолютно не волновал сын. И хотя беременность воспринял без досады – ну будет ребенок, так будет. В конце концов, они уже несколько лет встречаются, у него свой ключ от родительской квартиры, и каким бы печальным не был утренний мамин взгляд, обыденное: «Здравствуй, Улукбек, Глашеньке уже пора в институт – позавтракайте обязательно!» - произносится без ненависти. Не то чтобы «залетела» в первую ночь. С учебой, конечно, возникнут проблемы, да может и к лучшему – зачем такой красивой девочке «заборо-стороительный техникум». Как не техникум? Как университет? Ба, а он и не догадывался, что она у него такая умная… Да, этот недостаток надо срочно исправлять. Умственные нагрузки портят фигуру.
Тогда у него уже стали появляться деньги, хотя Лика мало что знала. Лука говорил о фирмах, компаниях, проектах и биржах. Привозил продукты, забивая холодильник. Водил ее в рестораны, а в одном из первых открывшихся казино проиграл, не смущаясь, несколько сотен долларов. Иногда, его возил на машине якобы личный шофер.
Улукбек обошелся без умиления, робкого страха и отцовской гордости при взгляде на большеголового, с длинными ногами и руками малыша.
- Похож на стручок, - сделал он вывод и предложил, - Знаешь, давай не издеваться над ребенком, пусть у него будут отчество и фамилия деда.
- Ты отказываешься от сына?
- Глупыш, почему отказываюсь? Предлагаю нарушить традицию редких и экстравагантных имен – подарим ребенку что-нибудь нормальное. Например, Владимир Николаевич Кузнецов. Или, еще лучше – Сергей Кузнецов. Звучит! Это тебе не Улукбек и Гликерия!
Она не знала тогда, что он нашел своего биологического отца и за деньги выкупил право называться немцем, а затем сделал себе еще и статус «политического беженца». Когда Эдик расскажет ей об этом, она будет ошеломлена:
- Какие взгляды!? Какая идеология!? Лука – политический эмигрант? Они там с ума посходили!
- В конце концов, это их проблемы. Но приняли они в страну человека с новым именем и чистым прошлым. Ни долгов, ни жен, ни детей.
- Как его теперь зовут?
- Ты будешь смеяться: Ханс Мюллер. Обыкновенный немец.
Она вспомнила их первый вечер и ночь, когда смеялась над его именем (только проведя вместе часов пять, она, наконец, догадалась спросить, как его зовут) и безнадежно заключила: - Он прав. Так ему больше подходит. По крайней мере, с таким именем он похож на себя. Значит, он ушел навсегда.
Сережка играл в какую-то компьютерную стрелялку. Она подошла к нему со спины, поцеловала в стриженый ершиком затылок. Сын как взрослый мужичина похлопал по руке, мол, привет-привет, рад, но слегка занят.
- Сереж, я уезжаю, - грустно сказала она, вглядываясь в экран монитора. Сын нажал одну из клавиш, бегущий человек дернулся, согнулся пополам и рухнул на серый каменный пол. Но видимо успел сделать что-то такое страшное, отчего стекло стало сначала ярко-красным, затем медленно ушло в полную темноту.
- Блин! – выругался сын. И повернулся к Лике. Сережка был очень похож на отца: большой упрямый лоб, прямой, правильный нос, тонкие, красивые губы (над верхней пробивается темный пушок, уже нужна бритва). Только темные волосы и смуглая, матовая кожа не от арийских предков. Интересно, если они случайно встретятся на улице, Лука его узнает? Чушь, конечно же, он не видел его столько лет. А ведь жаль, потому как красивый мальчик получился. И не глупый. И не подлый. Хотя для Луки это не самый важный аргумент…
- Надолго?
- Не знаю, дня на два. Как получится. Ты давно не был у бабушки с дедушкой. Съезди на днях.
- Хорошо… Глюк! Скажи Нине, чтобы она меня так сильно не пасла. Мне уже перед пацанами неудобно!
- Хочешь, чтобы я приставила к тебе бритоголового охранника?
- Нет!
- Тогда терпи Нину Павловну.
Она постояла над ним еще несколько секунд и вдруг почувствовала, как ноющая струна взяла такую вибрирующую и острую ноту, что сердцу за не слишком прочной оградой стало больно. Больно до слез, которые моментально скопились где-то под веками, готовые предательски появиться на глазах. Хотя сын был выше ее ростом, занимался борьбой и, шутя, поднимал на руках (мог обхватить за спину ниже поясницы и вытянуть к потолку, под неизменный женский вопль «Уронишь!»), Сережка, опекаемый и хранимый со всех сторон, оставался совершенно беззащитным и маленьким. Вал страха, воющего зверем, совершенно животного и первобытного, накатывал на Лику удушливой волной и она не понимала, откуда это. А главное, как после этого уйти! И как с этим жить?!
Где-то в недрах квартиры зазвонил телефон. Лика нескладно и не очень уверенно развернулась на звук, но Сережка вдруг поймал ее за руку.
- Я знаешь, чего хотел тебе сказать. То есть предложить… - Замялся, смутился, запутался, - Мы это…давай с тобой …
Неудобно стало обоим.
- Прости, там телефон. Это, наверное, тётя Катя.
- Да, так настырно зво́нит только она.
- Не зво́нит, а звони́т. Что ты хотел?
- Глюк, я хотел…сходить с тобой в клуб, на дискотеку, - выговорил, наконец, Сережка.
Струна натянулась до предела, застыла, прервала тоскливое завывание и, не раздумывая, ринулась в хор мощного органа, который тут же взорвался торжествующими аккордами. Одним, вторым, третьим, по восходящей, вверх.
- Здорово! - как можно тише, заглушая в себе ликование и слезы, проговорила Лика, - Я приеду и мы обязательно…
- Иди. Телефон, - Сергей вернулся в компьютерное пространство.
Лика еще раз чмокнула его в затылок и вышла из комнаты.
И это действительно была Катя. И ей срочно требовался консультант по антикварным картинам, потому что она залила соседей внизу, а они утверждают, что «промокла картина Репина, хотя и я на глаз вижу, что куплено в Измайлово…короче, от экспертизы я, конечно, отбазарюсь, я же все-таки юрист…а вот ты, не знаешь, где сейчас найти слесаря, потому что они пришли и перекрыли всю воду…вообще всю…в чайнике немного осталось, но даже нечем умыться…»
- Какой ужас! - закончила Катя своей привычной репликой трагическую тираду о протекшем кране, - Ты еще в Москве или где-то?
- Еще минут пятнадцать здесь, потом где-то. Ложитесь спать. Утром тебе привезут воду, я дам поручение своим на фирме, а Нина Павловна выяснит насчет слесаря, - сказала Лика, входя в столовую. И Леонтьев, и Нина Павловна встали при ее появлении.
-…не волнуйся – все устроится. Спокойной ночи девочкам и тебе… Ну, что? Поехали.
Часы показывали четверть первого.
Еще через полчаса джип с затемненными стеклами и серебристый «Мерседес», за рулем которого сидел молодой человек с мужественной внешностью викинга, длинными до плеч волосами, в безупречном строгом костюме и галстуке, вылетели на трассу Москва – Санкт-Петербург. Мигалок и прочей атрибутики сопровождения у машин не было, но то, что они идут в жесткой спайке, чувствовалось на расстоянии. Алексей Федорович был не доволен, что из всего штата водителей на машину хозяйки вызвали не слишком опытного. У Леонтьева тоже заходили желваки, но Гликерия Николаевна, как всегда, все решила сама. Первым пойдет джип с заместителем и одним из старейших водителей парка Григорьевым. (Хотя, обычно более сильная машина, как прикрытие, идет второй). Деньги к ней в «мэрс», а Валерий будет рядом с «мальчиком», бдеть за дорогой.
В машине было тихо, тепло, уютно. Лика любила свой большой, как дом, автомобиль. Какие бы анекдоты не рассказывались вокруг, она чувствовала себя в этой машине сначала как Герда из сказки, в поисках брата случайно оказавшаяся в карете, а потом, привыкнув, и как сама Снежная Королева (авто – цвета «серебряный металлик»). Окна без тонировки – ее должны видеть за рулем, белая кожа сидений, панель, отделанная деревом – это та роскошь, которую она с определенного момента стала себе позволять.
А Валерка, непонятно когда, забросил в машину плед и гобеленовую подушку-думку. Этот знак внимания был почти не позволителен, но чертовски приятен. Лика, сбросила сапоги, залезла под плед и с удовольствием, насколько это возможно, вытянулась на заднем сиденье.
«Позволительно…не позволительно… офигительно…упоительно» - звенело в ушах на грани сна.
